February 12th, 2008

божена

(no subject)

Нам не дано предугадать... где отльется, где прильется.

Помните, все собиралась я отблагодарить гаишников. Думала-думала. Вдруг сегодня тормозят меня два гайца. Другие. Спрашивают, не еду ли я к Олимпийскому, а то какой-то хрен им патрульную машину долбанул.

Я вообще-то в другую сторону еду -- на Тверскую-Ямскую. Ну ладно, парни, говорю, подвезу, прыгай. Короче, довезла их прямо до Олимпийского, развернулась и поехала к себе.

Вот он, круговорот добродейства в природе.
божена

ЖУТКО СЛЕЗОТОЧИВАЯ КОЛОНКА ДЛЯ КОЛЕСНИКОВА ВЫШЛА

Слезоточивая вышла колонка. Может, завтра она мне разонравится.

Старосветские барсуки

И ведь он прекрасно знает, что ему надеть. «Или одеть? Солнце, как правильно?» Барсук, ну, сколько можно повторять?! На себя – надеть, на меня – одеть! Он мог бы все запоминать, да только не желает. Не желает и одеваться. Согласен только надеваться. То есть, чтоб одевала его я. А по большому счету, ему глубоко безразлично, в чем катить тележку с продуктами. А в глубине души он назло мне уверен, что лучшая одежда - фланелевая рубаха в малиновую клеточку, штаны цвета хаки и ботинки для рыболовов, потому что не промокают. Кстати, этих рыболовных чуней у него - две пары. Абсолютно одинаковые. Обе промокают. Вторую пару приобрел случайно – шел мимо и забыл, что они у него уже есть.

Он так бы и ходил, как синяк залетный, - из под пятницы суббота, - и был бы счастлив, сколько мог. Но на его голову откуда-то взялась я. А у меня рыболовные чуни вызывают сексуальный протест. И вот теперь бедному зверю приходится каждое утро себя неволить.

Каждое утро у нас ритуал: солнце, а что мне одевать-то? Он знает, что ему надевать. Но он обязательно покапризничает. Буркнет, что для этих джинсов великоват живот, а я обязательно парирую, что живот самое вкусное, и что это за барсук без живота? Потом он дежурно спросит, не топорщатся ли эти штаны в области ***, а я потискаю и скажу: "Конечно, топорщатся! Это кто себе такую область отрастил, а?" И если моему домашнему питомцу с утра хватало внимания, то он покорно оденет, что я подам. Закончив с туалетом, он вздохнет и на ход ноги спросит: "Ну как, ничего?"

"Отлично!" - воскликну я, и в этом «отлично» будет сжато все, что нужно великолепной мужской особи с утра: "Ты люб по-прежнему, и даже еще больше. И потому мне не все равно, в чем ты ходишь. Я тебя хочу, и потому мне приятно смотреть, как ты одеваешься. Да, и тело у тебя тоже лучшее. Спасибо, что заработал на красивую одежду себе и мне. Спасибо, что мы после магазина, на который ты заработал, мы пойдем в хороший ресторан, на который тоже заработал ты. Я это ценю…. А еще я никогда тебя не брошу, потому что у тебя самый лучший живот".

Но если утром я долго проверяла почту или отвечала на звонки, а еще, не дай Бог, мне предстоит встреча с девочками, тогда барсучище устроит маленькую мстюльку. Объявит, что ему опять нечего одеть. Что в свитере жарко, а в футболке холодно. Мокасины он сносил, а туфли - слишком серьезно, фу, не хочется. Джинсы он забракует, штаны раскритикует, башмаки заклеймит и из вредности попытается влезть в какие-то ичиги, - якобы, привез с охоты.

Я буду хлопать крыльями, повышать тон, растворю шкафы, раззудю плечо и начну метать на постель хорошую одежду. Барсук как паук насосется внимания, после чего, как бы нехотя - "ну ладно, это можно одеть, ты считаешь, ничего?" - сдастся.

У старосветских помещиков выражением высокой любви служила еда. У нас – одежда: свитера, носки, рубашки, трусы…. И его вопрос: "Чего же теперь, Барсучиха Ивановна, мне одеть за продуктами" на самом деле означает: "Солнце, ты меня еще любишь, ты еще обо мне заботишься?"
- Чего же теперь, Барсук Иваныч, вам надеть…. Разве что джинсы те, темно-синие, я еще их укорачивать носила. И вон попробуйте какой хороший свитерок кашемировый с Парижа
- Да вы не верьте, не верьте, Барсучиха Ивановна, что из Парижа. Бывает из Парижа, а нехороший. Как эти ботинки… рыбные….

Как-то раз он не спросил с утра, что ему одеть. Нарядился сам. Причем правильно. Это была почти диверсия. Если б у него в прикупе имелась идея примирения, то джемпер как нарочно не подошел бы к брюкам, - вот и повод погрызться! Наряд «в строгих правилах искусства» означал – «Все кончено, меж нами связи нет. Чужая. Чужая барсучиха».

И вот однажды вопрос «солнце, что мне надеть», что называется, повис. Выяснилось, что я не знаю, что ему надевать, и что на него одевать, тоже не знаю, а еще он наконец-то выучил тонкости «надеть – одеть»…. Мне – надевать и уезжать, ему – одевать и провожать…
Спустя месяцы я без дела слонялась по Тверской и зашла в какой-то бутик. С порога ноги машинально свернули в мужской отдел, а глаза стали высматривать темно-синие мокасины сорок третьего размера. И выяснилось, что «душа моя полна еще до сих пор жалости, и чувства мои странно сжимаются».

…..Барсучиха Ивановна думала только о бедном своем спутнике, с которым провела жизнь и которого оставляла сирым и бесприютным.