May 19th, 2007

божена

(no subject)

Если критик и поэт - хуевый человековед, то говно он, а не поэт, и, тем паче, не критик. Талантливая женщина Наталья Воронцова-Юрьева - поэт и критик по гамбургскому счету, и потому с полпинка углядела одну из определяющих составляющих вашей Бекки. "Мне кажется, она сострадательна".

Да, Наташа, именно так. Я сострадательна, хуестрадательна и пиздострадательна. Я совсем не добрая, даже злая, но я пиздец какая жалостливая. "Через сердце свое золотое страдаешь", как говорят цыганки. И если я кого полюбляю, то сразу беру его на душу. И начинается "печалюсь вашей я печалью и плачу вашею слезой". Светский блядь обогреватель.

Мужчины с удовольствием отогревают все свои озябшие органы, после чего вспоминают, что вообще-то, они боятся отношений, и платить за отопление душевными движениями им не с руки, а "от этих герлфрендов одна головная боль", как говорил один из моих музов...

...Ночью в Лондоне, еще в прошлый приезд, вечеряли мы в Роял Гардене с другом Колькой. Колька наш банкир, меня еще с первых шагов по Москве знает. "Что поделаешь, Боженка, - вздохнул Колька, - мы, мужики, такая сучья порода. Нам, чтобы понять, как мы любим женщину, надо от нее уйти".

Этих уходящих натур наблюдала я до кучи. Уходить можно всю жизнь. Только до чего ты на хер
доуходишься? Все эти "сучьи племяши", в итоге, живут с нелюбимыми. Зато не страшно отношаться.

Да, возвращаясь к теме поста. Из-за этой чертовой жалостливости я не способна дрессировать любимых мужчин, (нелюбимых и дрессировать не приходится, сами собой выстраиваются). Бью бичом любимого, - попадаю по себе. Холодно отшиваю - мол, нам от гадины не надо ни конфет, ни шоколада, а потом он начинается заикаться, и я иду на попятую.

божена

(no subject)

Я искренне люблю рассказы Толстой и считаю ее проникновеннейшей писательницей. И вовсе не потому, что она меня на эфир пригласила. Многое знаю наизусть. Соню, Петерса, Женечку, которая была опубликована впервые в Авроре. А Петерс, эндокринологический дюдя (блядь, какая формулировка!), казалось, списан с библиотекаря в БАНе.

В эссе Толстой о "Даме с собачкой" есть гениальное, абсолютно гениальное, гениальнейшее наблюдение. Толстая - фантастически наблюдательна в прозе и фантастически одарена, хоть и не мне об этом судить, чай, не старик Державин.

Итак, Чехов, "Дама с собачкой". "Он ласково поманил к себе шпица, и, когда тот подошел, погрозил ему пальцем. Шпиц заворчал. Гуров опять погрозил". Толстая архигениально подметила, что это напоминает отношение самого Гурова к женщинам, - "подойди, но не слишком близко".

Дальше я расшифровываю уже свои мыслишки. Эти Гуровы подманивают маленьких пусиков, ужами заползают в душу, кидают замануху, разводят на отношения. Но стоит только купиться, вписаться и смело себя вверить, тут же грозят пальцем: "Эй, я не готов к отношениям, мы знакомы-то всего ничего, мы немножко, подчеркиваю, немножко сблизились, но мы очень разные люди, и вообще, я тебе сегодня позвоню".

Такая разновидность мужского садизма - протянуть косточку, а когда недоверчивый шпиц все же подойдет за ней, отдернуть руку, а то еще и щелкнуть костью по носу.

божена

Текущее настроение


Она никому не принадлежала; у нее не было собственного имени, и никто не мог бы сказать, где находилась она во всю долгую морозную зиму и чем кормилась. От теплых изб ее отгоняли дворовые собаки, такие же голодные, как и она, но гордые и сильные своею принадлежностью к дому; когда, гонимая голодом или инстинктивною потребностью в общении, она показывалась на улице, – ребята бросали в нее камнями и палками, взрослые весело улюлюкали и страшно, пронзительно свистали. Не помня себя от страху, переметываясь со стороны на сторону, натыкаясь на загорожи и людей, она мчалась на край поселка и пряталась в глубине большого сада, в одном ей известном месте. Там она зализывала ушибы и раны и в одиночестве копила страх и злобу.


Только один раз ее пожалели и приласкали. Это был пропойца-мужик, возвращавшийся из кабака. Он всех любил и всех жалел и что-то говорил себе под нос о добрых людях и своих надеждах на добрых людей; пожалел он и собаку, грязную и некрасивую, на которую случайно упал его пьяный и бесцельный взгляд.
– Жучка! – позвал он ее именем, общим всем собакам. – Жучка! Пойди сюда, не бойся!
Жучке очень хотелось подойти; она виляла хвостом, но не решалась. Мужик похлопал себя рукой по коленке и убедительно повторил:
– Да пойди, дура! Ей-Богу, не трону!
Но, пока собака колебалась, все яростнее размахивая хвостом и маленькими шажками подвигаясь вперед, настроение пьяного человека изменилось. Он вспомнил все обиды, нанесенные ему добрыми людьми, почувствовал скуку и тупую злобу и, когда Жучка легла перед ним на спину, с размаху ткнул ее в бок носком тяжелого сапога.
– У-у, мразь! Тоже лезет!
Собака завизжала, больше от неожиданности и обиды, чем от боли, а мужик, шатаясь, побрел домой, где долго и больно бил жену и на кусочки изорвал новый платок, который на прошлой неделе купил ей в подарок.

божена

Текущее

С тех пор собака не доверяла людям, которые хотели ее приласкать, и, поджав хвост, убегала, а иногда со злобою набрасывалась на них и пыталась укусить, пока камнями и палкой не удавалось отогнать ее. На одну зиму она поселилась под террасой пустой дачи, у которой не было сторожа, и бескорыстно сторожила ее: выбегала по ночам на дорогу и лаяла до хрипоты. Уже улегшись на свое место, она все еще злобно ворчала, но сквозь злобу проглядывало некоторое довольство собой и даже гордость.
божена

Кусака


И Кусачка второй раз в своей жизни перевернулась на спину и закрыла глаза, не зная наверно, ударят ее или приласкают. Но ее приласкали. Маленькая, теплая рука прикоснулась нерешительно к шершавой голове и, словно это было знаком неотразимой власти, свободно и смело забегала по всему шерстистому телу, тормоша, лаская и щекоча.

...Кусака замерла от страха и беспомощного ожидания: она знала, что, если теперь кто-нибудь ударит ее, она уже не в силах будет впиться в тело обидчика своими острыми зубами: у нее отняли ее непримиримую злобу. И когда все наперерыв стали ласкать ее, она долго еще вздрагивала при каждом прикосновении ласкающей руки, и ей больно было от непривычной ласки, словно от удара...

Всею своею собачьей душою расцвела Кусака. У нее было имя, на которое она стремглав неслась из зеленой глубины сада; она принадлежала людям и могла им служить. Разве недостаточно этого для счастья собаки?
Страх не совсем еще выпарился огнем ласк из ее сердца, и всякий раз при виде людей, при их приближении, она терялась и ждала побоев. И долго еще всякая ласка казалась ей неожиданностью, чудом, которого она не могла понять и на которое она не могла ответить...

божена

(no subject)

Антифриз, сука, как ни заливай, все равно рано или поздно испаряется. Даже концентрат. Три года отъездила. Загорелась предупредительна лампочка - похерила. А сегодня, если б не дядя Витя со спасительным синим пузырем концентрата, попала б на двигатель.

Так и душа. Сколько в нее охлаждалку не лей, сколько не замораживает, все норовит где-нибудь подтечь. Залейте меня антифризом, залейте хорошим концентратом! Я же не жилец. Невыносимо, невыносимо жить без кожи, когда вокруг - свинная непрошибаемая. Коньяк - такой малостокий coolant, я ж им до дыр зазаливаюсь...

божена

(no subject)

По приезду московское утро встретило меня далеким зудением перфоратора. Соседи закончили ремонт и даже убрали толчок, бачок и ванну из тамбура, зато внизу решил доремонтироваться офис. Ну, пятница, имеют право. Но сегодня-то выходной! Суббота! А перфоратор не только не заткнулся - усилил звуковую атаку. Пошла, культурно наваляла пиздюлей, но сна уже не вернуть.

В злобном настроении отправилась на съемку. Отснялась в красивом платье опять от Фюрстенберг, в Роллс-Ройсе, с милейшей мальтессой на руках. Постаралась отжечь по максимуму, хотя женщина клоун это не смешно. Изображала звезду пятидесятых, с бантиком на голове, в красных лаковых туфлях, платье в горошек... Рассказывала о своих капризах. И никто не прорюхал, что у меня в средостении - рваная рана, аорта держится на соплях, и в любой моментоттуда может хлынуть фонтаном.

божена

(no subject)

Ремонт, это, конечно, злодейка-карма. Я так надрочила пространство на всякие строительные помехи моему сну, что даже в глуши, в Surrey, меня настигли ремонтные работы. Казалось бы, ну какой перфоратор в частном поместье, в лесу, среди прудов и аллей? А вот поди ж ты, судьба-индейка и тут меня достала. Просто рок за мной охотится.

Проснулась утром спозаранку щелчком оконного стекла, размокшей каменной бранкой в воде Венеция плыла, вижу - (а там все окна без штор) - шебрушится по раме какая-то фигура в комбезе. Вжик-вжик, вжик-вжик... Времени на минуточу - восемь утра. А легла я в четыре... Вжик-вжик, вжик-вжик... И прямо по окну. А я там в неглиже, кстати, сплю. То есть - уже не сплю.

Ну что ж, заворачиваюсь в одеяло. Шествую к окну. А за окном - здоровый балкон с лежаками и клумбами. По балкону ходит работяга, сдирает краску скребком, а несоскребывающиеся кусочки отбивает.
Полный абанамат! Подхожу. Соу сорри, говорю, но вы мне, эт-самое, баверинг мне нау, вот. Рабочий изумляется и ненадолго пропадает.

Проспав до обеда, спускаюсь вниз (в одном из лучших платьев, хорошо, что я в гости без туалетов не приезжаю) и спрашиваю хозяина, не охуел ли он, и вообще, где посуленный покой, сон и отдых для измученной души?

"Ох ты, черт, - отвечает хозяин, - я и забыл, что у меня тут рабочие периодически шоркаются. Просто их несколько дней не было, а теперь вот почему-то появились"