November 11th, 2006

божена

Я, по моему этого еще не постила. Если дубль, извините

…С грустью убедилась, как бывают несовершенны хорошие люди. Большой души человек Иосиф Иванович, ум, честь и совесть списка «Форбс», оказался не самым хорошим отцом. Конечно, он не бьет, не унижает и не выгоняет своего мальчика голышом на мороз. Он даже голос на него не повышает. Но он изводит и душит сына намертво своей дидактической любовью. Не дружит с ним. Не понимает его. Но все время что-то хочет, хочет и хочет. Он так подробно и монотонно объясняет, почему надо быть человеком и что такое – быть человеком, и так проедает плешь, что я бы, на месте сына, сделала все ровно наоборот. Стала распоследней нелюдью.

Боря, ты доехал нормально? А поел? От солнца мажешься? Смотри, солнце сейчас активное, сгоришь. Немецкий выучил? Точно выучил? Все до конца? Смотри, двойку получишь. Боря, ты как разговариваешь? Немедленно смени тон! Смотри, долго-то за компьютером не сиди - глаза испортишь. Боря, ты ложишься спать?  А когда ляжешь?  Ну, смотри, только не заиграйся. С утра обязательно позавтракай. Не завтракать нельзя – желудок испортишь.

При этом – Боре двенадцать лет, не грудничок. И он – вылитый Иосиф Иванович. Такой же крепенький. Такой же скупой на слова. И весь такой – маленький мужичок. Отец пристает: «А ты на горшок сходил?», а он кусает губы, чтобы не сорваться. Иногда не выдерживает. И тогда – на час лекция «как надо разговаривать со старшими». 

Ну почему Иосиф Иванович, чуткий во всем, что касается чужих людей,  тактичный, фильтрующий базар, - а как гениально сечет оттенки настроений! -  так слеп и глух к собственному сыну? Впечатление, будто в его голове засел образ Человека с Большой Буквы. И будто лучший способ вырастить сына этим самым человечиной –  выклевать ему печень.

Все разговоры на эту тему отец с большой буквы воспринимает болезненно.

- Может, - говорю как-то раз, - тебе от него отстать? Банально отъебаться, а? Знаешь, задерганная смолоду собака очень плохо поднимает дичь.

          - Отпустить его на вольные хлеба, - сердится Иосиф Иванович, - чтобы он в разнос пошел? Дурная компания? Наркотики? Компьютерные игрушки до утра? Он должен быть человеком! Чтоб хорошие люди его уважали.

Дискутировать тут бесполезно. Гречневый король упирается намертво. 

Да, и еще – в женской сумке всегда должен быть порядок. Так говорила давно покойная мама Иосифа Ивановича, и теперь Иосиф Иванович периодически  журит меня за мою клоаку. Так же тихо и монотонно, как и своего сына. Но мне это ужасно нравится.

 

божена

(no subject)

Удивительный человек Вася - вроде антисемитом после истории с Бентли стал, но только что с пеной у рта защищал израильтян. "Жизнь кладут за честь! Это по-Божески! У них десять взорвали - они сто пошли положить! Потому что нельзя под бандитов прогибаться, они честь свою защищают! Молодцы - евреи!".  

божена

(no subject)

http://www.digitalpoint.com/tools/geovisitors/

Это глаз. Заходишь и смотришь - какие точки земного шара  нас читают. Эх, не оставляет меня город NY, все никак успокоится не может, читает, читает. Лезет в мой дневник, судя по времени, только придя на работу. Детройт не читатет, а NY все маньячит. Я думала, может этот самый, неуспокоенный город с другой части света и пытался взломать мой ЖЖ, вот только вопрос - для чего? Послать главреду? Так он и так меня читает с моего же разрешения... Оказалось, NY непричем, другому параноику в Москве неймется-нос-суется. Ну, привет, большое яблоко. Читайте, завидуйте, - у меня за-е-бись. 

божена

(no subject)

 

Как я разжирела, товарищи, стыд кому сказать. Десять лет я боролась с наползающей полнотой, голодала, срывалась. Как все-таки несправедливо устроен мир!  Нам так мало дается на цветение и так много от цветения зависит. Вот была бы у меня длинная узкая нога, мне бы и добиваться ничего не пришлось,  все само бы меня добилось… 

 

          А ведь сколько лет я не сдавалась! Все перепробовала, и в итоге вышла на специалиста по похуданию, Светилу Светыча, профессора с мировым именем. Что сказал профессор?  Ох, господи, ну что мог сказать профессор:  «Мышечная конституция. Организм жестко бдит, чтобы сохранить идеальный с точки зрения здоровья вес 170 см - 60 кг и дает отпор любому насилию. Его и голодом, и диетами, и таблетками – ничего не возьмет! Можно только позавидовать, -  до ста лет проживете». 
          «Вот, говорю, обрадовали. Мне б быстрее срок отмотать, а вы – сто лет. Если бы я прожила все эти сто лет в возрасте двадцати лет, и то  бы еще подумала. 
          «Ты - крепкая крестьянская баба!  - вдруг перешел на ты профессор, - на тебе,   мать, воду возить можно».

  
           И в мае, на скачках, я вдруг поняла, что я - орловский тяжеловоз. Была такая картинка в школьном учебнике:  лошадь породы «Орловский тяжеловоз». Стоит приземистая коняка с ногами, как тумбы.
Есть арабские скакуны. Есть рысаки. Есть грациозные кони для конкура. Выступают, словно павы, точеными ножками кренделя выписывают. В шляпках, гривы заплетены в косы. В косах – ленты. Можно сколько угодно  морить голодом орловского тяжеловоза, но он никогда не станет арабом или ахалкетинцем. Это будет отощавшая рабочая скотина. Не красоваться ему в конкуре. Не выступать перед шейхами и виконтессами. Зато всю жизнь все на себе и везти. Сколько вытянешь, столько везти и придется.
            Алкоголя было море, я тихо напивалась и изводила дядю Адика, большого специалиста по лошадям.  

"А что делать, чтобы конь был ахалкетинцем?" 

- "
Родители должны быть ахалкетинцами". 

На третьей рюмке коньяка вопросы стали экзистенциальными. 

"
Почему одних назначили тягачами, подъемниками, извозчичьими лошадьми, а кому-то велено быть арабскими скакунами?" 

Нализалась с горя, как последняя шаромыжница. Обливаю пьяными слезами дядю Адика. Адик настроен благодушно, - его кобыла Алсу выиграла забег.  

- "Они, скакуны, в напряжении – выиграют, не выиграют, кто-то обойдет. Тоже, знаешь, постоянные соревнования - жизнь не сахар". 

- "Зато тяжеловоз надорвется и подохнет". 

-  "
И скакун убегается, надорвется и подохнет". 

- "Но есть разница… - Слезы у меня льются рекой. Горе даже не в пяти килограммах. А в каком-то высшем запрете сделать жизнь своими руками.   Есть разница, где дохнуть – на ипподроме под Парижем, на глазах Алека Виндельштайна, или таская корм для совхозных свиней. Потом кому нужен старый тяжеловоз? Ну, кому?"

- "Самому себе нужен старый тяжеловоз. У него молодость прошла – и не обидно, до черта всего в ней было, пасется, щиплет траву – спокойная старость. А призовая кобыла – выйдет в тираж, и привет". 

- "Ничего не привет, вы сами говорили, что случка с призовой кобылой или жеребцом стоит от двухсот тысяч долларов. Вот его и держат, как генетику на ножках. А за нас, орловских тяжеловозов, копейки никто не даст. Спишут, сактируют. Ему хоть есть, что вспомнить, арабу-то. Пусть красота прошла, но она была, была!"


         На этой грустной ноте «Орловского тяжеловоза» погрузили в «Мерседес» представительского класса и доставили по указанному адресу. Адик  по дороге обещал, что кони всякие нужны. И добавил нечто ужасно жизнеутверждающее:              


- "Знаешь, что я тебе скажу: на базаре два дурака, один покупает, другой – продает. Это я к тому, что найдется и на тебя любитель". 

- "Любитель чего, - хочу возразить я, – любитель, когда его везет неприхотливая выносливая лошадь? Юзать – любитель?» Но язык уже не слушается…"