June 26th, 2006

божена

Искусство, тетя, в большом долгу

Вчера я наконец-то дочитала Духлесс. Ну, что вам сказать... Как фаст-фуда наелась. Пришлось потом мыть свой духплюс, - полночи перечитывала Веру Панову. Чудесная книжка "Сережа". Фестал для души, объевшейся чебуреков на машинном масле.
И дело даже не в том, что Минаев - морализатор. А я терпеть не могу морализаторство в литературе. Довлатов чудно сказал про писателей и рассказчиков. То есть, если ты не Лев Толстой и не нравственный гений, хули ты жить учишь. Ты, бля, рассказывай, без своего отношения. А мы сами разберемся, если сможешь задеть нас за самое главное. 
Минаев ИМХО это не проза, и все тут. Это не талантливо. Это эссеистика, наклееная на подобие сюжета, это связное и порой даже остроумное выкладывание мыслей на бумагу. Но проза - это другое. Из прозы-ПРОЗЫ (Панова, Бруштейн - это великая проза) мысль не торчит, как пружина из старого матраса. Даже трехгрошовая Робски, как ни странно, больше проза, нежели Минаев. Она рассказывает - пусть в три притопа, пусть в два прихлопа, пусть про жизнь, о которой знает ровно столько же, сколько я - о гене имуносовместимости, но РАССКАЗЫВАЕТ. А не кормит своими мыслями и рассуждениями. И еще - у Минаева можно вырезать любой абзац, вырывать любую страницу, - книгу это не испортит. Никто и не заметит. Салтыков, кажется, Щедрин, как-то у одного автора вымарал целое действующее лицо, и - без ущерба повествованию. А у Веры Пановой - каждый абзац - продуман. Каждый - зачем-то нужен, и вычеркнуть нельзя НИЧЕГО. Там нет случайного словоизвержения. На облик персонажей - Лукьяныча, тетю Пашу, капитана  - она тратит по два обзаца, (на кого-то три строки), но все они - живые, я их вижу. У Робски, Минаева - все они мертвые, неживые куклы. Было в старой советской литературе такое определение: "Мастер психологического портрета". Так вот, чтобы стать таким мастером надо ИНТЕРЕСОВАТЬСЯ ЛЮДЬМИ. А эти граждане писатели ковыряются в себе, и даже отличный критик Москвина написала плохой роман только с двумя блестящими кусочками, потому, как мне кажется, что ковырялась в себе, в своих тараканах, рубцах и шрамах...
 Единственная книга про Позитив и Московию, которую я люблю и перечитываю - это почему-то совершенно не распиаренные "Московские сказки" Кабакова. Это и язык, и образ, и так, как он чувствует гламур и позитив, не чувствует никто. К тому же, отличный язык. После его текстов не требуется умываться качественной прозой, за что ему огромное спасибо. 
Вчера я послала в Швецию своему БФ "Сережу" Пановой. Он читал полночи, грустил об ушедшем детстве, клялся, что будет понимать детей, буде таковые случатся, словом - захотелось быть хорошим. Не потому, что Панова заклеймила бездуховных взрослых. А потому, что эта литература сама чистит душу. 
"А душа - уж это точно, ежели обожжена, справедливей, милосерднее и праведней она".
И миль пардон за банальность, все высокие истины - банальны.   
божена

Так говорил Вася Снисаренко

Еще когда Вася Снисаренко меня учил: "Че ты лезешь со своей правдой? Кому она, в рот ее, нужна? Можно сказать: "Приходи Маруся с гусем, поебемся и закусим". А можно: "Мадам, у меня тут как раз два билетика на Монсератт, бля, Кабалье, а потом давайте заедем в "Галерею", выпьем по бокальчику. Одно и тоже, а звучит не обидно!"
божена

Рублевка уходящая...

Москва-уходящая... Сломали одноименную гостинницу. Нет больше того самого рынка в Жуковке, - вместо него уже Глобус-Гурме. Ностальгия....
А было это так: Мы с Кирюшей подруливаем к Жуковка-Plaza. Вот он, многими поэтами воспетый рынок, кило нашей антоновки стоит двести рублей, а пирожки - восемьдесят штука. Как-то раз мы со знакомой олигархессой стали там возмущаться. При этом я - в перламутровой норке. А Анька - в шиншилле. Стоим, квакаем: «А что так дорого?! Что так дорого?! Дорого-то что так?!» А бабка нам и говорит: «Вы что, девочки, не знаете? Это рынок для тех, кто родину продал».
божена

Леопольд Великолепный

Из воспоминаний той зимы.
Мой друг - миллиардер по прозвищу Леопольд Великолепный спрашивает: «Ну, и какие у тебя year solution? Рассказывай! Я обожаю слушать чужие year solution. Первое -  конечно - похудеть. А еще?».
Выкладываю ему свой жизненный генплан. Он одобрительно кивает: "Оставляй в жизни воздух, но все-таки - генплан должен быть. Иначе снесет". Сегодня у него дома - такой маленький особнячек около Кремля, никто бы и не подумал, что это частное жилье, - сочельник. И мы выдвигаемся туда. По слухам, наш друг Алекс уже там, готовит свою фирменную козу, и запах козы чувствуется даже в Кремле.
Выходим каким-то коридорчиком Балчуга, мимо бутика Ланвен. "Ну, что подарить? Что, зайти, что ли, купить тебе подарок?", - говорит Леопольд Великолепный. В самом подходе - что ли, купить, что ли зайти, - мне слышится глумлинка. Ишь, осчастливил.
"Спасибо, - холодно отвечаю, - у меня все есть".
Леопольд уставился на меня, как на диковинное и небезопасное насекомое. Вот, дескать, крэзи какое-то. Взяла да залупилась на ровном месте...
"ОК, ничего так ничего", - пожимает плечами он и надолго замолкает.
В машине повисает напряжение, как после семейной ссоры. Каждый бубнит свой внутренний монолог, в чем-то поперкает соседа, что-то ему, дураку, доказывает. Но все это не выходит наружу, только засоряет эфир. Леопольд несколько раз дергал плечом, шумно втягивал воздух, и опять, надувшись, отворачивался к окну.  
Уже почти у дома он предложил выйти и от угла пройтись пешком - врачи советуют хоть раз в день, но все-таки шевелить ногами. "Только дома не вздумай ревновать", - вдруг говорит он.
"Опомнись, - говорю, - да с каких таких бодунов я ревновать должна? Ты мне – кто?
"Ну, я знаю, обычно "у меня все есть", значит, что телка претендует на меня самого. А это уж, извиняюсь, тотально impossible."